Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

имел я бравый, на фронте побывал, ранен был. А приехал в родную деревню, весь восторженный дух из меня как ветром выдуло. Хата совсем в землю ушла. Отец стар, лохмат, худ, матушка морщиниста, вены на руках ее вздуты. Всех боится она: и помещика, и управляющего, и урядника. Новость преподнесла: в этом году помещик требует деньги за аренду до уборки урожая.

— Не бойтесь, не будет этого! — сказал я и отправился к помещику.

Тот вышел ко мне во фраке, при черном галстуке. Так и так, говорю ему, я вот унтер-офицер, приехал на побывку после госпиталя. Скоро поеду снова защищать Отечество. А зачем же вы моих родителей притесняете? Они же и так, посмотрите, в каком виде живут! С хлеба на воду перебиваются. Кох слушает молча, хмурит брови. А его зять, генерал, выходит в прихожую. Я, как положено по уставу, представился ему. А он вдруг как топнет ногой, как заорет:

— Смирно, кругом, шагом марш отсюда!

Дисциплина воинская есть дисциплина. Вышел я. А ненависть и злоба так и сковали мою душу…

Сестра Дуня уже несколько месяцев жила в Курске, работала где-то по найму. В Курске она встретилась с Медниковым Яковом Иванычем, и решили они пожениться. Медников был уже пожилым мужчиной. Еще в японскую войну он был на действительной службе, имел чин унтер-офицера. Он был ранен японцами в ногу.

Медников говорил мне:

— Ни поджог, ни убийство генерала ровно ничему не помогут, Дмитрий. Подожди, придет скоро боевой час для всех подобных нам. И вот тогда смотри не подкачай. А час этот придет, скоро придет. Ты хоть читаешь что-нибудь?

— Нет, — говорю, — когда мне читать!

— Это плохо, — говорит, — но ничего, наверстаешь. Главное, будь всегда честным и помни о своих односельчанах.

— Да как же я могу их забыть? — отвечаю.

— Ну, ну, — качал он седоватой головой, — служи пока. А будешь в Пскове, заходи ко мне…

Вернулся я в полк.

И вдруг (это случилось в феврале по старому стилю, а по новому — в марте) выходим утром из казармы. А на стенах большие воззваний наклеены: царя Николая Второго нету, его свергли. Страной будет управлять Временное правительство. Тут и мы объявили свой полк революционным. Обратно в казармы шли с песнями, с музыкой. Несколько дней жили обычной жизнью, если не считать, что ходили охранять город от нападения жандармов, полицейских и следить за порядком.

Потом прошел слух, будто наш полк пошлют в Петроград на помощь революционным частям против Преображенского и Семеновского полков, которые стоят якобы за монархию. Однако получили указание: двум батальонам выступить на станцию Копонище Купянской железнодорожной линии. С Украины движется на Петроград целый эшелон с жандармами, офицерами, монахами и прочими монархистами. Они хорошо вооружены и даже везут артиллерию. Нужно задержать их и обезоружить.

Но проявить нам себя не удалось: предал нас батальонный. Бросились мы в вагоны, а они оказались пустыми. Монархисты высадились. А нас уже ожидал приказ об отправке на Северо-Западный фронт.

Прибыли мы в город Ригу. С музыкой, с песнями проходим по улицам. И вот смотрю: на стене прилеплено воззвание. Обращается командование к офицерам, к солдатам: кто имеет какую-либо специальность, должны явиться в штаб. Впал я в раздумье.

А наутро твердо решил идти в штаб. Прихожу прямо к командиру полка. Так, мол, и так, прошу командировать меня в штаб согласно его воззванию, так как я есть строитель.

Командир как гаркнет:

— Пушкарев!

В дверях вытянулась канцелярская чистенькая блоха.

— Выдай направление в четыреста сорок восьмой транспортный батальон!

Направили меня начальником транспортных мастерских при хозчасти. Начальник хозчасти дал мне верхового коня под седлом, шашку, наган.

— Принимайте, — говорит, — мастерские и ездовых солдат с двумястами пятьюдесятью подводами. Руководите.

И пошла работа. Понимаете, фронт в пятнадцати километрах. А вокруг меня мастеровой народ: ремонтируют повозки, фургоны. Делают новые. Изготовляют колеса. Кузнецы оковку для них выполняют, куют лошадей. Шорники упряжь чинят, сапожники — обувь. Плотники мосты поправляют на дорогах. Я либо мотаюсь верхом по округе, где ремонт идет, либо в мастерских наблюдаю. Какой дурень не послушает меня — мол, начальник, только указывать умеет, — я сейчас ремень с наганом долой, беру в руки топор: «А ну, отойди да смотри, как надо делать». А личный пример убивает наповал всякое упрямство. Солдатики окружат, смотрят, хохочут над этим, который не послушался меня.

И слышу, говорят потом:

— Вот это начальник попался: он и прикажет, и укажет да и покажет!

Заказы из армии все поступают и поступают. Расширились мастерские, чуть ли не в городок превратились.

Разъезжая по округе, познакомился я близко с местным населением, то есть с латышами. Нужно заметить, то очень интересный, серьезный народ. Жили они хуторами. Разводили в основном скот да сеяли лен. Ржи сеяли мало, только для себя. Латыши, латышки очень трудолюбивы, хозяйственны. Женщины, особенно молодые, одевались по городской моде. У нас в России было так: если уж идет какая девушка в чистом, модном платье, при шляпке и с зонтиком, то уж ясно, что она бездельница, дочка какого-нибудь чиновника. У латышей не так. Смотришь: девушка и нарядно, чисто одета, культурно, вежливо разговаривает. А время гулянья прошло — она переодевается. И дрова рубит, и корм задает скотине. Все что угодно делает. Еще хочется сказать, что не было среди латышей такого скверного занятия, каким является воровство. Не воровали там друг у друга.

Мне пришлось пожить в одной латышской семье немного. Получилось это потому, что я попал как бы в плен к немцам. Вот как это было.

При хозчасти имелся казачий отряд в шестьдесят сабель. Посылали казаков сопровождающими ездовых, когда те ездили за ранеными либо за провиантом. И вот надо было получить в одном корпусе тридцать голов коров, гвозди, полосовое железо. Корпус располагался километрах в пятидесяти от нас. Не мое дело было ездить за скотом и товаром. Но одних ездовых с казаками я не решился отправить: скотина не человек, ее не покорми сутки, она доиться перестанет.

Я отрядил шесть подвод, десять казаков. Прибыли мы в корпус, выбрал я в гурте коров, получили товар. На обратный путь корма нам не дали для скотины — у самих нету. Ладно. Утра ждать не стали, тронулись на ночь глядя. Дорога тянулась лесом. Песчаная, колеса вязли. Полночь пришла, давно должен встретиться хутор, а его нет. Сюда ехали, поляны с ячменем, с клевером встречались. А тут примечаю в потемках, что лес оборвался. Отъехал в сторону, спешился, мацаю руками землю — один